Неточные совпадения
Теорий у него на этот предмет не
было никаких. Ему никогда не приходило в голову подвергать
анализу свои чувства и отношения к Илье Ильичу; он не сам выдумал их; они перешли от отца, деда, братьев, дворни, среди
которой он родился и воспитался, и обратились в плоть и кровь.
Мечте, загадочному, таинственному не
было места в его душе. То, что не подвергалось
анализу опыта, практической истины,
было в глазах его оптический обман, то или другое отражение лучей и красок на сетке органа зрения или же, наконец, факт, до
которого еще не дошла очередь опыта.
Ему пришла в голову прежняя мысль «писать скуку»: «Ведь жизнь многостороння и многообразна, и если, — думал он, — и эта широкая и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь, то и скука может и должна
быть предметом мысли,
анализа, пера или кисти, как одна из сторон жизни: что ж, пойду, и среди моего романа вставлю широкую и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение и злоба,
которые вторглись в меня,
будут красками и колоритом… картина
будет верна…»
Он перебирал каждый ее шаг, как судебный следователь, и то дрожал от радости, то впадал в уныние и выходил из омута этого
анализа ни безнадежнее, ни увереннее, чем
был прежде, а все с той же мучительной неизвестностью, как купающийся человек,
который, думая, что нырнул далеко, выплывает опять на прежнем месте.
В области же действительной жизни,
которая имеет не только свои права, но и сама налагает великие обязанности, — в этой области мы, если хотим
быть гуманными, христианами наконец, мы должны и обязаны проводить убеждения, лишь оправданные рассудком и опытом, проведенные чрез горнило
анализа, словом, действовать разумно, а не безумно, как во сне и в бреду, чтобы не нанести вреда человеку, чтобы не измучить и не погубить человека.
В тридцатых годах убеждения наши
были слишком юны, слишком страстны и горячи, чтоб не
быть исключительными. Мы могли холодно уважать круг Станкевича, но сблизиться не могли. Они чертили философские системы, занимались
анализом себя и успокоивались в роскошном пантеизме, из
которого не исключалось христианство. Мы мечтали о том, как начать в России новый союз по образцу декабристов, и самую науку считали средством. Правительство постаралось закрепить нас в революционных тенденциях наших.
Я не
буду останавливаться на
анализе формального различия между мистикой и мистицизмом,
которое так интересует гносеологов.
Очень важно в практическом отношении, чтобы оценка пищевых порционов какой-либо группы населения начиналась не с количественного, а качественного их
анализа, и при этом изучались бы естественные и бытовые условия, при
которых эта группа живет; без строгой же индивидуализации решение вопроса
будет односторонне и убедительно, пожалуй, для одних только формалистов.
Прежняя восторженность на лице Александра умерялась легким оттенком задумчивости, первым признаком закравшейся в душу недоверчивости и, может
быть, единственным следствием уроков дяди и беспощадного
анализа,
которому тот подвергал все, что проносилось в глазах и в сердце Александра.
Все убранство в нем хоть
было довольно небогатое, но прочное, чисто содержимое и явно носящее на себе аптекарский характер: в нескольких витринах пестрели искусно высушенные растения разных стран и по преимуществу те,
которые употреблялись для лекарств; на окнах лежали стеклянные трубочки и стояла лампа Берцелиуса [Лампа Берцелиуса — спиртовая лампа с двойным током воздуха.], а также виднелись паяльная трубка и четвероугольный кусок угля, предназначенные, вероятно, для сухого
анализа, наконец, тут же валялась фарфоровая воронка с воткнутою в нее пропускною бумагою; сверх того, на одном покойном кресле лежал кот с полузакрытыми, гноящимися глазами.
Были несколько лиц,
которых я не решался еще затронуть своим циническим
анализом.
Был и еще человек,
которого я не решался затронуть своим
анализом.
Набросав план местности и расспросив взятых с нами кучеров о положении, в
котором была найдена Ольга, мы поехали обратно, чувствуя себя не солоно хлебавши. Когда мы исследовали место, в движениях наших посторонний наблюдатель мог бы уловить лень, вялость…
Быть может, движения наши отчасти
были парализованы тем обстоятельством, что преступник
был уже в наших руках и, стало
быть, не
было надобности пускаться в лекоковские
анализы.
Этот
анализ ставится в связь с учением об относительности бытия, в силу
которой всякое бытие
есть в одном отношении бытие, в другом — небытие, что раскрывается при
анализе движения и изменения.
Обычно это религиозное опознание называется верой,
которая и получает поэтому столь центральное значение в гносеологии религии:
анализ природы веры
есть своего рода «критика религиозного разума».
Впрочем, на пути точного трансцендентального
анализа здесь и нет выбора — в религии неизбежно приходится иметь дело с этой сопряженностью противоположных логических полюсов, их взаимоотталкиванием и постоянным притяжением: в категориях религии трансиендентно-имманентное
есть основное формальное понятие, в
котором осознается связь с божеством.
Ум,
которому были бы известны для какого-либо ладного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение, всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные
анализу, обнял бы в одной формуле движения величайших тел вселенной наравне с движением легчайших атомов: не осталось бы ничего, что
было бы для него недостоверно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором» (Лаплас.
Но нравственность, предполагающая греховное раздвоение, борьбу добра и зла в человеке, не может иметь безусловного религиозного значения, она
есть Ветхий Завет, период подзаконности,
который преодолевается (хотя и не отменяется) Новым Заветом, царством благодати [В русской литературе «сравнительный
анализ» Ветхого и Нового заветов впервые
был произведен митрополитом Иларионом (XI в.) в «Слове о Законе и Благодати».
Не думаю, чтобы они
были когда-либо задушевными приятелями. Правда, они
были люди одной эпохи (Некрасов немного постарше Салтыкова), но в них не чувствовалось сходства ни в складе натур, ни в общей повадке, ни в тех настроениях,
которые дали им их писательскую физиономию. Если оба
были обличители общественного зла, то в Некрасове все еще и тогда жил поэт, способный на лирические порывы, а Салтыков уже ушел в свой систематический сарказм и разъедающий
анализ тогдашнего строя русской жизни.
Не государственные работы удерживали его в Петербурге, а кропотливая и тяжелая работа над самим собою, над
анализом собственного «я»,
которое было совершенно забыто графом в течение десятков лет в шумном водовороте службы государству.
Насладившись всецело чувством высокого, чистого наслаждения —
быть вместе с любимой женщиной, он перешел к разрушающему
анализу, в силу
которого его умственному взору стали представляться картины мрачного будущего.
Этот
анализ привел его к заключению, что для него она единственное существо,
которое он любит, что жизнь, лежащая перед ним «неизвестной землей», без нее, вдали от нее, не укладывалось в его голове, она — для него
была все, и первые мечты его уже зрелой юности начались ею и ею оканчивались.
Но тот,
который говорит, что причина
есть движение колес, сам себя опровергает, ибо если он вступил на почву
анализа, он должен итти дальше и дальше: он должен объяснить причину движения колес.
Только при подобном изучении раскола и при имении под руками тех материалов, о
которых сказано выше, можно
будет приступить к
анализу раскола. А до тех пор это одна трата времени и труда.
Впрочем, тем, к сожалению, немногим специалистам,
которые знают русский народ и, изучив его в книгах, видали и лицом к лицу раскольников, может
быть, еще рано подвергать раскол
анализу.